На чаше весов. Следствие ведёт Рязанцева - Елена Касаткина

— Извините. — Лена смутилась.

Женщина была похожа на постаревшую куклу. Некогда красивые миндалевидные глаза придавливали обвисшие веки. Было заметно, что она всячески старается сохранить былую привлекательность, но делает это неумело. Как и газовая косынка, всё в ней было из далёкого прошлого. И подведённые сурьмой брови, и размазанная по щекам вместо румян красная помада, и даже малюсенькие золотистые часики с тусклым циферблатом на таком же тонюсеньком ремешке выдавали в ней человека, застрявшего в семидесятых годах прошлого века. Смешно нарисованные той же красной помадой губы бантиком вызывали жалость, а в плохо прокрашенных волосах, как и в косынке, поблёскивала люрексом проседь. «Как страшно, наверное, расставаться с красотой», — подумала Лена, усаживаясь рядом с женщиной.

— Мы из милиции. Следователи. Пришли к Фёдору Козявину. Знаете такого?

— А как не знать. Чай, сосед мой. Только этажом выше. А чего он натворил? Или Носопыркины опять накляузничали? Вот люди, — женщина возмущённо покачала головой. — Только опоздали вы, минут пятнадцать как ушёл. Я из дома выходила, и он по ступенькам спускался, поздоровался, — женщина с укором посмотрела на стоящего рядом Махоркина, — культурный человек, не то что некоторые.

— Разрешите представиться, — официальным тоном отчеканил начальник, — майор юстиции Махоркин Александр Васильевич.

Лена в удивлении вскинула на него глаза, но промолчала. Официальный тон сработал, женщина выпрямила спину и вежливо-серьёзно произнесла:

— Савёнкова Галина Сергеевна. Соседка Фёдора Козявина. Готова ответить на все ваши вопросы.

Столь деловая беседа рассмешила Рязанцеву. Лена подавила усмешку и выжидательно посмотрела на Махоркина.

— Итак, гражданка Савёнкова, что вы можете рассказать о Козявине?

— А что надо-то? — растерянно посмотрела на Лену женщина.

— Галина Сергеевна, а вы расскажите, что знаете и сами думаете про этого человека. Какой он?

— Да хороший он мужик, не слушайте вы никого. Пьющий, да, но для русского мужика — это обычное дело. Главное, что человек он хороший, душевный.

— Что значит обычное дело? Вы как будто оправдываете пьянство? — возмутился Махоркин.

— Ничего я не оправдываю. Просто… — женщина замолчала, подбирая нужные слова, затем продолжила: — Давно заметила, нутро человека видно, когда он выпьет.

— Как это? — удивилась Рязанцева.

— А так. Один напьётся и буянить начинает, другой плакать и на жизнь жаловаться, третий беспричинно смеётся.

При этих словах Лена покраснела, даже пятьдесят грамм лёгкого вина вызывали в ней волну беспричинного смеха, а смех без причины, как говорится, признак ещё тот.

— И какой Козявин когда выпьет? — с обидой в голосе спросила Рязанцева.

— Добрый, щедрый и заботливый.

— Прямо идеальный он у вас получается. Алкоголик с нимбом святости, — усмехнулся Махоркин.

— А вы не ёрничайте. Вот я вам сейчас одну историю расскажу, выводы сами сделаете. Случилось это полгода назад, только я, значит, пенсию получила, ни копейки ещё потратить не успела, как у меня её в автобусе из сумочки и вытащили. Иду я домой, плачу, а тут меня Фёдор обгоняет и спрашивает: «Что, баб Галя, случилось?». Я ему и пожаловалась. Так он карманы свои вывернул, и всё, что в них было, мне отдал. Я брать не хотела, говорила: «Оставь себе хоть половину», а он: «Бери, баб Галь, я же всё равно пропью, а тебе до следующей пенсии должно хватить». Я деньги взяла, домой пришла, а совесть-то мучает, думаю, проспится мужик, пожалеет, что деньги мне отдал, на следующий день с утра понесла ему обратно, а он смеётся: «Это теперь, баб Галь, твои деньги». Так и не взял.

— Что ж этот ваш идеальный алкоголик один живёт, где же его семья, дети? — осторожно спросил Махоркин, провоцируя женщину на откровенность. Хитрый ход удался, и Галина Сергеевна, вскинув возмущённо брови, с упоением затараторила:

— Есть у него семья, и дети есть. Только жена его стервой оказалась, гулять начала, он с горя-то и запил, так она его из дома и выперла. Хорошо, что квартира родителей пустовала, а то так бы на улице оказался.

— А откуда вы всё это знаете?

— Так он мне и рассказал. Когда, значит, деньги мне отдал, я переживать стала, как же он жить будет, что есть. Напекла пирогов и понесла ему. А он чайник поставил и говорит: «Давай, баб Галь, вместе чаёвничать, а то мне одному всё не съесть». Вот за чаем он мне всё и рассказал. Да вот же он и сам.

По дорожке к подъезду шёл высокий плечистый мужчина в тёмно-зелёной куртке, с набитым продуктами пакетом-майкой в руке. Ничто в нём не выдавало запойного пьяницу. Лицо украшала россыпь бледно-коричневых конопушек, которые в сочетании с белёсыми ресницами делали его по-детски милым. Вот уж где и без генетической экспертизы понятно, кто приходится отцом погибшим мальчикам.

— Здравствуйте. — Проходя мимо, мужчина, слегка кивнул, здороваясь со всеми сразу, и направился в сторону открытой двери подъезда.

— Фёдор Козявин? — окликнул Махоркин.

— Да. — Мужчина остановился и развернулся. Лицо его не выражало ни страха, ни удивления, какая-то благодушная безмятежность читалась в усталых глазах. — Вы ко мне?

— К вам. — Махоркин раскрыл удостоверение и, пристально наблюдая за реакцией мужчины, протянул красную книжицу почти к самому носу Козявина.

— Ого, Следственный комитет, — близоруко сощурив глаза, прочёл мужчина, — ну что ж, пойдёмте в дом тогда.

Обычная холостяцкая квартира не отличается ухоженностью и уютом, а если хозяин ещё и пьющий, то ожидать можно всякое. Но то, что предстало взорам следователей, приятно удивило. Обстановка хоть и не блистала роскошью и стильным дизайном, но была вполне комфортной. Конечно, квартира требовала ремонта, да и мебель, оставшаяся от родителей, выглядела раритетной, но ни бутылок по углам, ни бычков от сигарет, валяющихся где попало, видно не было. Аккуратно застеленный шерстяным одеялом диван, в углу лакированный, без ожидаемого слоя пыли письменный стол, напротив — книжный шкаф, заставленный собраниями сочинений классиков.

— А вы один живёте? — вырвалось у Рязанцевой.

— Один, ага, — Козявин взвалил тяжёлый пакет на стул, — да вы присаживайтесь, чего стоять-то.

— Скажите, Фёдор, как давно вы виделись со своими детьми? — с ходу, прямо в лоб задал вопрос Махоркин.

— Ну это, — Козявин насупил брови, силясь вспомнить конкретную дату, — точно не помню, где-то месяц назад. А что? Неужели Томка снова откажет. Я же трезвый был.

— О чём это вы?

— Как о чём? Я же своё обещание выполнил. Две недели уж, как не пью. Завязал. За что мне теперь детей не давать?

— Вашу бывшую супругу понять можно, — подхватила направление разговора Рязанцева, — доверить двух маленьких детей пьющему человеку ни одна мать не рискнёт.

— Так не пью же я больше. Да и раньше, когда детей брал, не пил. Что, я совсем без мозгов? Я же их, знаете, как люблю, я для них на